Цесаревич Алексей > Царское окружение > Мемуары, воспоминания > А.А. Волков. Около царской семьи > Главы 6-10

Опала великого князя Павла Александровича.— Лишение прав.— Моя разлука с великим князем.— Мои мытарства.— Философов и его чрезмерное усердие.— Возвращение на придворную службу.— Попытка великого князя Павла Александровича вернуть меня к себе.

В Италии великий князь Павел Александрович после свадьбы пробыл до поздней осени. В ноябре же месяце мы прибыли в Париж.

За несколько дней до 6 декабря, дня тезоименитства Государя Императора, великий князь велел мне приготовить генерал-адъютантский мундир, прибавив при этом, что он намерен быть в указанный день на богослужении в посольской церкви. Я исполнил его приказание и был наготове. Накануне 6 декабря великий князь получил из русского посольства какой-то пакет, адресованный ему в собственные руки. О содержании пакета великий князь не сказал никому ничего.

На другой день Ефимович прислал ко мне спросить, поедет ли великий князь в церковь. Я отвечал утвердительно. Через несколько времени Ефимович вторично прислал спросить меня о том же самом. Так как приближался час начала церковной службы, то я решился напомнить самому великому князю. На мой вопрос: наденет ли он сегодня приготовленный мною мундир, великий князь с горечью отвечал:

— К сожалению, его у меня нет...

Тогда мы узнали, что министр императорского двора сообщил нашему посольству в Париже для извещения великого князя о том, что он лишается всего, вплоть до военного звания включительно.

Несколько дней спустя получено было второе письмо, которое поразило великого князя Павла Александровича новым ударом: в нем сообщалось, что у него отнимается шефство в полках и двор его подлежит расформированию.

"Тогда великий князь решился на крайнее средство: он обратился с письмом к великому князю Владимиру Александровичу и просил его, как старшего брата, о заступничестве и, в частности, о сохранении за ним шефства в полках, ссылаясь на то обстоятельство, что шефство было дано ему покойным его отцом, а не императором Николаем II .

Вскоре получена была ответная телеграмма великого князя Владимира Александровича: — «Вступая в брак, ты делал это, не спросясь старшого брата. Бог тебе судья».

После этой депеши великий князь Павел Александрович понял, что дело его в данный момент безнадежно, и решил снова вернуться в Италию. Мы возвратились во Флоренцию и приступили к поискам подходящего помещения. Вскоре оно было найдено, именно — вилла графа Бутурлина в окрестностях Флоренции.

Но недолго пришлось мне пожить здесь: всего каких-нибудь 3—4 недели, а то и того меньше. Великий князь Павел Александрович уже несколько раз намекал мне на то, что я заслужил себе отдых, но я не придавал этим словам его серьезного значения. Во Флоренции же он прямо заявил мне, что дает мне отпуск, вследствие чего я через 2—3 дня могу отправиться в Россию. При этом выяснилось, что великий князь оставляет при себе только Ефимовича и Лихачева. На мой вопрос, когда же мне надлежит вернуться, великий князь Павел Александрович отвечал уклончиво, что о времени моего возвращения он напишет мне своевременно сам.

Я приехал в Петербург. Прошло немало дней, я все ждал письма от великого князя, но тщетно. Наконец, меня вызвал к себе заведывавший его двором генерал Философов. Он объявил мне об окончательном расформировании двора великого князя и оставлении меня за штатом, при этом мне была назначена пенсия в размере 25 рублей в месяц и предоставлено казенное помещение на Алексеевской улице для жительства.

Раз уже зашел разговор о Философове, не могу не рас сказать анекдот, происшедший с генералом и вызвавший немалую на него досаду великого князя Павла Александровича. Дело было еще при жизни великой княгини Александры Георгиевны. Однажды, после обеда, она со своим супругом стояла у окна дворца и наблюдала движение публики на набережной Невы. Около них находился и Философов. Вдруг внимание великой княгини было привлечено одной из проходящих дам с прехорошенькой собачкой на руках.

— Как мне хотелось бы иметь точно такую же прелесть,— сказала великая княгиня, провожая глазами собачку.

Философов, не говоря ни слова, беззвучно исчез из комнаты и, несколько минут спустя, торжествующий, вернулся с собачкой на руках. Оказалось, что Философов послал швейцара взять у дамы собачку. Когда тот исполнил приказание, то Философов принес отнятую собачку великой княгине. Можно себе представить при этом конфуз великокняжеской четы и удивление Философова, которому было приказано возвратить собачку по принадлежности. По одному этому факту легко судить, какими способностями отличался Философов.

Между тем мои личные дела шли все хуже и хуже. Не успел я устроиться как следует на Алексеевской улице, как меня вызвал к себе управляющий великого князя Павла Александровича, полковник Долинский и предложил мне очистить квартиру, так как дом этот был великим князем продан. Взамен была мне предоставлена квартира, также в казенном доме, на Галерной улице, но вскоре я был выдворен и оттуда. Пришлось переехать в частное помещение и занять выжидательное положение до тех пор, пока не представится удобный случай напомнить деликатным образом о себе. Случай этот явился и притом совершенно независимо от моей воли. В Петербург приехал великий князь Сергей Александрович для того, чтобы навестить детей своего брата. Он вызвал меня во дворец и стал расспрашивать о моем житьс-бытье. Ничего о себе утешительного я рассказать, конечно, не мог. Великий князь Сергей Александрович обещал при первой возможности определить меня снова на место в придворное ведомство.

Возможность эта представилась на торжествах по случаю открытия мощей святого Серафима Саровского. Великий князь Сергей Александрович нашел подходящий случай напомнить обо мне Государю. Император Николай II выразил свое изумление по поводу моего неустройства и посетовал на то, что никто не сказал ему об этом раньше. Тотчас же состоялось распоряжение принять меня на службу ко двору. После соответствующих переговоров со стоявшим во главе гофмаршальской части графом Бенкендорфом и его помощником Аничковым я принят был на службу вице-гоф-фурьером. С этих пор судьба моя оказалась тесным образом связанной с царским дворцом.

Замечу, между прочим, что значительно позже великий князь Павел Александрович сделал попытку снова вернуть меня к себе на службу. Это было уже после амнистии великого князя, которому было разрешено прибыть в Россию для присутствования на погребении убитого революционерами великого князя Сергея Александровича.

Через управляющего конторой великого князя Павла Александровича — Долинского мне было сделано предложение возвратиться на службу к великому князю Павлу Александровичу. Я не счел возможным дать на это ответ, не переговорив с графом Бенкендорфом. Последний выразил удивление по поводу моего колебания в этом вопросе и тотчас же переговорил с Государем. Император велел спросить меня, чем именно не нравится мне моя теперешняя служба, на что я ответил, что положением моим я вполне удовлетворен и, если допускал возможность перехода к великому князю Павлу Александровичу, то единственно «по старой памяти».

Государь мне предложил еще хорошенько обдумать мое решение, прибавив при этом, что ему было бы жалко расстаться со мною. Кроме того, в этих переговорах почувствовалось мне и некоторое недовольство мною. Я подумал, подумал,— и остался. Несмотря на это решение, отношения мои к великому князю Павлу Александровичу нисколько не изменились к худшему.

Девятое января 1905 года.— Витте и манифест 17 октября. Первая Государств венная Дума.— Впечатления от Столыпина.— Столетие Отечественной войны.— Трагическая гибель Столыпина в Киеве.

Многие исторические события, которых я был свидетелем, за давностью времени изгладились из моей памяти, и я могу рассказать о них только в самых общих чертах, Так, например, довольно смутно вспоминаю я день 9 января 1905 года. В это воскресенье я не был дежурным в Зимнем дворце и, проходя по Невскому, встретил процессию со священником Гапоном во главе, направлявшуюся к Зимнему Дворцу. За нею следовала большая толпа народа. Однако все это шествие было основано на недоразумениях, так как государя, которого так хотели увидеть манифестанты, вовсе не было в Зимнем Дворце. Он находился в этот день в Царском Селе.

Против манифестантов была двинута на усмирение Конная Гвардия, но военным действиям предшествовали продолжительные уговоры успокоиться и разойтись. Особенно горячился при этих переговорах священник Гапон с крестом в руках.

После того, как убеждения не подействовали, произведен был в толпу залп холостыми зарядами. Когда же и это не оказало влияния, то дан был уже настоящий залп, после которого толпа рассеялась, оставив на тротуарах и на площади немалое число убитых и раненых.

В тот же неспокойный 1905 год довелось мне неоднократно видеть Витте. Он подавлял своей дородной солидностью. Будучи очень высокого роста, он отличался медлительностью движений и спокойствием всего своего внешнего облика.

От Витте естественен переход к манифесту 17 октября 1905 года, о свободах. Составлялся он в Петергофе, причем выработка его текста была весьма продолжительной. Кроме ближайших к государю лиц, здесь присутствовал Фредерике, внесший в текст манифеста много поправок, а также флигель-адъютант Орлов, впоследствии состоявший при особе великого князя Николая Николаевича на Кавказе. Этого Орлова* не следует смешивать с другим Орловым, лейб-уланом, известным своей жестокостью при усмирении Прибалтийского края. Одно время он был близок ко двору, но впоследствии был устранен и умер от чахотки.

Составление манифеста носило очень конспиративный характер. Когда текст его был готов, Государь внимательно прочитал его, перекрестился и поставил под ним свою подпись.

На торжестве открытия Первой Государственной Думы мне быть не пришлось. Ни о ком из перводумцев у меня воспоминаний не сохранилось. Но живо помню приезд С. А. Муромцева с думской делегацией в Царское Село. Это было в самом начале существования Государственной Думы, когда к личности Муромцева было особо внимательное отношение. Но нам, привыкшим к блеску расшитых придворных и военных мундиров, было как-то странно на фоне их видеть скромные черные фраки думских депутатов.

Помнится, летом того же года довелось мне увидеть первый раз Столыпина. Дело было в финских шхерах, на яхте «Штандарт», куда Столыпин вскоре после назначения прибыл с докладом к Государю.

Я был дежурным и мог наблюдать сцену знакомства Столыпина с приближенными Государя.

После беседы с императором Столыпин вошел в столовую, в другом конце которой, столпившись у закусочного стола, ожидали выхода Государя свитские офицеры. Там же находились граф Фредерике и морской министр. При появлении Столыпина все взоры обратились на него. Высокий, статный, красавец собой, он спокойно стоял посреди столовой, озирая толпу придворных. После кратковременного замешательства к Столыпину подошел Фредерике и представил одного за другим всех присутствующих. На окружающих сильная личность Столыпина сразу же произвела глубокое впечатление.

Вскоре в столовую вышли Государь с Государыней и заняли места за обеденным столом. Столыпин во время обеда сидел рядом с императрицей и оживленно с нею разговаривал. Вообще беседа велась исключительно между царской четой и премьером.

Много раз впоследствии приходилось мне видеть Столыпина у Государя и Государыни, но, насколько я заметил, при ласковом приеме, который был неизменно оказываем этому сановнику в царском дворце, интимности в отношениях с ним не было. С семьей же его отношения не поддерживались вовсе.

Вскоре после описанного обеда, в шхеры, на свидание с императором Николаем II прибыл император германский. По-видимому, ему хотелось также поближе познакомиться со Столыпиным. Впоследствии Татищев** рассказывал мне, что Вильгельм II выражал большое удовлетворение по поводу этого знакомства и, подойдя после разговора со Столыпиным, сказал Татищеву следующую характерную фразу: — Вот если бы у меня был такой министр, я покорил бы всю Европу.

Кстати, по поводу императора Вильгельма должен упомянуть, что в описываемое время его отношения с нашим Государем значительно улучшились. Между ними происходили довольно частые встречи.

Вскоре после одного из посещений императора Вильгельма II государь выезжал в Берлин на бракосочетание дочери германского императора, выходившей замуж за датского принца.

Убийство П. А. Столыпина.— Опасения еврейских погромов. — Распоряжение Государя

Я сопровождал Государя в Киев. С некоторыми из служащих я жил в царском поезде. В момент происходившего 1 сентября убийства Столыпина, ничего не подозревая, я отправился погулять по Крещатику. Около театра мы со спутником заметили какое-то смятение, и один из чинов придворной охранной полиции сообщил нам, в чем дело. Не зная, что произойдет дальше, мы поспешили обратно в поезд.

На другой день я был на торжественном обеде и имел случай слышать разговор двух незнакомых мне генералов, которые рассказывали, что накануне произошло в театре. После того, как убийца Столыпина — Богров произвел выстрел в свою жертву и стал убегать, к нему бросились два офицера и, обнажив шашки, хотели зарубить его на месте. Их остановили, а Богрова спросили, знает ли он, на кого он покушался и не имел ли он намерения убить Государя. На это Богров ответил, махнув рукою:

— Все равно, кого-нибудь убить мне было необходимо.

Покушение на жизнь Столыпина вызвало настоящую панику среди еврейского населения, которое массами стало покидать город, опасаясь погрома за злодеяние их единоверца Богрова***. На вокзале происходила невероятная давка, но тревога, по счастью, оказалась напрасной.

На третий день после катастрофы состоялся наш отъезд из Киева. Я слышал, как при прощании с генерал-губернатором Треповым Государь строго наказывал ему, чтобы он ни под каким видом не допускал еврейского погрома и всеми силами поддерживал в городе спокойствие. Приказание Государя, как известно, соблюдено было в точности.

Из Киева мы выехали в Ливадию...

Столетняя годовщина Отечественной войны

Осенью 1912 года состоялось празднование столетия Отечественной войны.

После торжеств, имевших место в Москве, Государь и все принимавшие участие в торжествах, совершили поездку на Бородинское поле.

Здесь, после открытия памятника, состоялся в разбитых в поле палатках завтрак на довольно большое число лиц. После завтрака обходили могилы, осматривали старые укрепления. Служились многочисленные панихиды.

К вечеру были собраны старики, помнившие еще войну 1812 года.

Одна старуха, на вопрос Государя, сколько ей лет, ответила:

— Сто десять.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Государь.

— Пойди, да в управе спроси: там тебе и скажут,— был ответ старухи. Государь засмеялся.

Приехали утром, уехали вечером, так что на Бородинском поле пробыли целый день. Государь ездил без императрицы, в сопровождении некоторых из детей.

Вечером, после обеда в поезд были позваны песенники. Из Ливадии, в 1912 году, вся царская семья прибыла в Царское Село.

Спокойно текла жизнь в царском доме. Государь просыпался около 8 ч. 30 м., в 9 часов пил один у себя в кабинете чай, после которого, до 10 часов, прогуливался по парку. С 10 часов принимал доклады до завтрака, который подавался в час дня и к которому иногда бывали приглашенные. За завтраком из трех блюд собиралась вся царская семья. После завтрака Государь занимался в своем кабинете потом выходил к императрице, и они несколько времени проводили за чтением. Затем Государь с детьми прогуливался по парку, а после прогулки опять принимал явившихся к нему лиц. В 5 часов всей семьей пили чай. После чая, до обеда, каждый из членов семьи занимался, как же лал: дети — обыкновенно уроками. В 8 часов подавался обед из четырех блюд. Вино (сливовицу) за обедом и завтраком по одной маленькой рюмке пил только Государь. Во время войны стол царской семьи стал гораздо скромнее, вина же к столу не подавали совершенно. Исключение делалось только в тех случаях, когда к столу бывали приглашенные. Только дети постоянно пили предписанное врачами Сен-Рафаэль.

После обеда, около 9 часов, все расходились: дети шли к себе наверх, Государь — в кабинет на час, просматривать бумаги, а затем возвращался обратно к императрице, с которой и проводил время до часу ночи за чтением и беседой Иногда тут же присутствовала и А. А. Вырубова. В 11 часов пили чай.

Так обыкновенно текла жизнь в царском доме. Только в дни полковых праздников Государь часть дня проводил вне семьи и, если полк был расположен в Петрограде, завтракал, а если в Царском Селе, то обедал в полковых офицерских собраниях.

Дети вставали в 8 часов, пили чай и занимались до 11 часов. Учителя приезжали из Петрограда, в Царском Селе жили только Гиббс и Жильяр. Иногда после уроков перед завтраком совершалась недолгая прогулка. После завтрака — занятия музыкой и рукоделием.

Государыня вставала в 9 часов и в постели пила гоголь-моголь. Затем занималась в своем кабинете и принимала представлявшихся. После приема иногда совершала прогулку по парку в экипаже вместе с детьми или с какой-либо из фрейлин (графиней Гендриковой или баронессой Буксгевден). После завтрака, до чая Государыня занималась ручными работами или живописью. После чая — paбота до обеда или прием представляющихся.

Дети могли приходить к государыне во всякое время без предварительного о себе доклада.

Кроме двух (названных выше) фрейлин, при императрице находились: доктор Е. С. Боткин и гоф-лектрисса Шнейдер. За здоровьем наследника наблюдал доктор Деревенько.

Зиму и весну следующего, 1913 года провели в Царском Селе. Наследник часто хворал гемофилией.

С началом юбилейных празднеств трехсотлетия царствования дома Романовых поехали в Москву. Там были церковные торжества, встречи и приемы русских и иностранных делегаций. Из Москвы, через Нижний Новгород, поехали по Волге в Кострому и Ипатьевский монастырь. Оттуда - по Средней России, путем, которым следовал в свое время царь Михаил Федорович, опять в окрестности Москвы, связанные с воспоминаниями о деятельности первых царей рода Романовых (Переяславское озеро, подмосковные села и проч.). Везде — воодушевление населения, депутации.

После торжеств вернулись в Царское Село, оттуда в Крым. Зиму 1913—1914 г.г. спокойно прожили в Царском Селе.

Летом 1914 года в Петергофе и Красном Селе были большие празднества по случаю посещения английской и французской эскадр. После убийства в Сараеве австрийского эрц-герцога Франца-Фердинанда пошли слухи о возможной войне, но в царской семье они не вызвали тревоги. Тревога почувствовалась уже в середине июля, во время пребывания президента Пуанкаре. После одного завтрака президент неожиданно отбыл на эскадру, которая тотчас снялась с якоря и отплыла во Францию. Это дало повод к тревожной молве****.

О начатой Германией войне объявил Государь в Красном Селе в присутствии генералитета, офицерства, а также толь ко что окончивших военные училища молодых офицеров. В Красном Селе состоялся торжественный обед.

Возвратясь в Петергоф, Государь на другой день принял министров и занимающих руководящие посты военных. Состоялось совещание, после которого великий князь Николай Николаевич был назначен Верховным Главнокомандующим. После, в августе, Государь ездил по мобилизованным военным округам. До принятия на себя Верховного Главнокомандования Государь временами ездил в Барановичи, где находилась Ставка. Посетил также Государь и крепости.

После принятия Государем Верховного Главнокомандования и с переносом Ставки в Могилев я был назначен состоять в должности камердинера при императрице, которую я сопровождал при ее поездках. Когда императрица ездила в Ставку, то там проводила только день, осматривая госпитали и лазареты своего имени. Самый же большой госпиталь находился в Царском Селе.

Наследник жил сперва в Царском Селе, откуда ездил с императрицей в Ставку к Государю, в Могилев. Затем он подолгу оставался в Ставке, где жил только вдвоем с Государем.

Жизнь оставшихся в Царском Селе текла прежним порядком. Прибавилось лишь почти ежедневное посещение Государыней и великими княжнами лазаретов. Перед объездом лазаретов государыня и великие княжны заезжали помолиться в церкви Феодоровской и Знаменской Божьей Матери. Так продолжалось до последних месяцев 1916 года

Незадолго до убийства Распутина стало замечаться в связи с неудачами на войне, общее недовольство его вмешательством в дела управления и его влиянием на царскую семью.

В Государственной Думе по этому поводу произносились возбужденные речи. Во время пребывания в Царском Селе Государя бывали частые приезды для доклада председателя Государственной Думы М. В. Родзянко.

Запомнился мне один из его последних, может быть даже и последний приезд. Родзянко поручил скороходу отмечать время его пребывания в кабинете Государя, и когда он вышел из кабинета, скороход, принимая от него портфель, чтобы донести таковой до экипажа, сообщает о про веденном на докладе времени.

— Теперь это лишнее. Теперь все равно, все кончено..,— заметил с горечью Родзянко*****.

Бывал у Государыни министр двора граф Фредерикс знавший дела только своего министерства и ни во что другое не вмешивавшийся. С докладами к императрице во время отсутствия Государя являлся Горемыкин, а потом - сменивший его на посту премьера — Штюрмер. Бывал часто и Протопопов, производивший странное впечатление своими чересчур любезными манерами******.

Распутин появился при дворе вскоре после тяжкого заболевания гемофилией наследника, во время пребывания царской семьи в Спале, кажется, в 1906 году.

Наследник был при смерти. Выздоровление казалось невозможным. Вся царская семья часто собиралась вместе и молилась о здравии болящего. Умильно служил священник отец Александр.

Императрице, которая была в большом горе, посоветовали просить помолиться некоего Распутина. Императрица послала ему телеграмму, на которую был получен ответ: «Помолюсь — и наследник будет здоров». Действительно, день спустя, здоровье наследника стало улучшаться. Вскоре после этого Распутин получил доступ к императрице, Это произошло в Царском Селе. О Распутине Государыне доложила Мария Ивановна Вишнякова, служившая во дворце няней. При ее посредстве Распутин и был допущен во дворец. Посещения его не были такими частыми, как об этом обыкновенно говорят: так, за три месяца моего бессменного дежурства при императрице, я видел у нее Распутина только дважды, причем посещения его продолжалось не более десяти минут*******.

При встречах с Государем Распутин целовал у него руку, Государь же — руку Распутина.

Накануне революции

В декабре 1916 года Распутин был убит. Во дворец об этом сообщил Протопопов. Смерть Распутина произвела тяжелое впечатление на Государыню и некоторых из ее приближенных. Труп Распутина привезли в Царское Село и похоронили на участке за Феодоровским собором, там, где д. А. Вырубова хотела построить убежище для инвалидов. Хотела она и сама там жить: она была больная и к тому же хромая.

В убийстве Распутина принимал участие великий князь Дмитрий Павлович. Он, по решению государя, должен был быть выслан в Ташкент, где ранее находился в ссылке Великий князь Николай Константинович.

За Дмитрия Павловича просил государя его отец, великий князь Павел Александрович, а также и другие великие князья, особенно Николай и Александр Михайловичи. Но государь сказал:

— Убийц я не прощаю.

Дмитрий Павлович был выслан. Императрица даже не приняла великих князей, хотевших просить ее заступничества.

После этого великий князь Александр Михайлович вручил Государю письмо, подписанное многими великими князьями.

В феврале 1917 года прошли слухи о том, что что-то в Петрограде подготовляется. Государь почти постоянно находился в Ставке и только изредка приезжал в Царское.

Возникли забастовки. С докладом к императрице стал часто приезжать Протопопов. Однажды, после приема, он вышел от императрицы, зашел ко мне в дежурную комнату и сказал:

— Как будто начинается революционное брожение. Но мы успокоим.

Посещения Протопопова были частыми. После одного из них он вновь зашел ко мне и сказал, что Государыня приказала мне принимать от него, министра внутренних дел все секретные телефонные сообщения о ходе волнений и докладывать таковые императрице.

Сообщения эти делал или он сам, или его секретарь. Сообщения эти в течение первого времени были успокоительного характера. «Доложите Ее Величеству, что в Государственной Думе не благополучно: шум. Главное — ругают «старика» (Штюрмера)». (Это, очевидно, относится к 1916 году еще. Е.С.).

Я доложил.

— Ничего, пусть себе ругают,— заметила Государыня. На последующие сообщения: «Доложите, что опасности нет никакой», Государыня отозвалась:

— Какая же может быть опасность? Ничего не будет.

Такая уверенность не покидала императрицу до последнего момента.

События развертывались быстро, но до дворца доходили только глухие слухи. На другой день опять звонит Протопопов:

— В Петрограде бурно. Казаки понемногу переходят на сторону революционеров. Завтра решится все. Надеюсь, наша сила возьмет верх. Я приказал полиции занять посты на чердаках.

Я передал императрице доклад: «В Петрограде не все благополучно; казаки идут против правительства».

— Этого никогда не может быть: это ошибка.

— Ваше Величество, так докладывает министр внутренних дел.

— Никогда не поверю: казаки против нас не пойдут.

Скоро опять звонок Протопопова: «Доложите Ее Величеству, что, я надеюсь, мы устоим». Государыня на это заметила: «Конечно, это так и будет».

На следующий день звонит секретарь министра:

— Доложите Ее Величеству, что из некоторых тюрем стали выпускать арестантов. Литовский Замок горит. Горят и некоторые участки.

Я доложил.

— Что же делать? Посмотрим, что дальше будет... — сказала императрица, на которую эти известия подействовали несколько удручающе.

Это было последнее телефонное сообщение. После секретарь министра приезжал лично и сообщил, что горят участки, тюрьмы и суд. Это было последнее сношение с Петроградом.

Главы 1-5 << Главы 6-10 >> Главы 11-15